Забайкальская экспедиция

Дмитрий ИПАТЬЕВ
Известнейшему русскому морскому писателю Николаю Черкашину в этом году исполнилось 78 лет. К этому юбилею капитан 1 ранга Черкашин пришел с солидным творческим багажом: свыше 70 книг о море, моряках, о судьбах людей и кораблей. Четыре военно-исторических романа, добрая дюжина повестей, десятки рассказов, сотни очерков. А еще пьесы, сценарии для художественных и документальных фильмов. Одни уже поставлены, экранизированы, другие ждут своих режиссеров, своего часа.

Свою жизнь, свою биографию Николай Черкашин сделал сам: еще лейтенантом возглавил экспедицию по изучению забайкальских монастырей-дацанов, кочевал с цыганским табором на Алтае, а потом написал для цыганского театра «Ромэн» пьесу «Табор без гитары». Спектакль продержался в репертуаре театра более семи лет.
После окончания философского факультета Черкашин ушел служить на Северный флот в качестве заместителя командира подводной лодки, принимал участие в дальних боевых походах, был награжден орденом «За службу Родине». Ходил в океаны на первом советском авианосце «Киев», участвовал в боевом тралении…
Обширна и журналистская деятельность писателя-мариниста. Он ездил по стране от «Комсомольской правды», «Красной звезды», «Правды», «Российской газеты», «Гудок»…
Таймыр, Камчатка, Памир, Земля Франца-Иосифа, Северный полюс, Афганистан, Перу, США… Почти вся Россия, и вся Европа, Азия и Африка, Южная и Северная Америки…
Черкашин первым сумел прорвать завесу полувекового молчания над трагедией линкора «Новороссийск». Его статья в «Правде» произвела впечатление взрыва. Это было нечто большее, чем сенсация. Это был прорыв застарелой народной боли.
Уже самая первая книга Черкашина – «Соль на погонах» — была удостоена высокой награды – премии Ленинского комсомола. Затем были не менее престижные премии: «Золотой морской кортик», литературная премия имени Михаила Булгакова, премия имени Валентина Пикуля.
Валентин Пикуль в своем последнем интервью назвал тогда я еще молодого писателя «великим тружеником», умеющим совершать интересные находки в недрах нашей истории. Это была своего рода рецензия на первый военно-исторический роман Николая Черкашина «Судеб морских таинственная вязь».
Писатель первым откликнулся на трагедию атомной подводной лодки «Курск» книгой, написанной в жанре авторского расследования – «Унесенные бездной». Именно она стала первым томом в собрании сочинений писателя, выпущенных издательством «Совершенно секретно», а потом переизданной в 12 томах по решению правительства Москвы.
Книга Николая Черкашина об адмирале Колчаке («Диктатор поневоле») была признана лучшей в линейке книг, посвященных флотоводцу, и удостоена литературной премии им. Александра Невского. Именно Черкашин стал первым лауреатом весьма престижной ныне международной премии фонда апостола Андрея Первозванного «За веру и верность».
За свою активную и разностороннюю общественную деятельность Николай Черкашин был удостоен старейшего на планете ордена «Константина Великого». Писатель ведет личное шефство над пятью музеями России и Белоруссии: Центральным Военном-морским музеем, музеем 35-й береговой батареи в Севастополе, музеем Брестской крепости, музеем Николая Гумилева и Анны Ахматовой в Градницах (Тверская обл.) музея Александра Колчака в Кисловодске.
Николай Черкашин – участник поискового движения. Сын офицера-фронтовика, он прошел по местам подвигов своего отца, ставшего в послевоенные годы известным пушкинистом Андрея Андреевича Черкашина.
Не одно поколение моряков выросло на книгах писателя-мариниста. В архиве Черкашина хранятся десятки писем от командиров кораблей, которые благодарят его за то, что он помог им выбрать правильный курс в жизни.
Севастополь — особая страница в жизни и творчества Николая Черкашина. Этому городу писатель посвятил не одну свою книгу, написанную о славе русских моряков слогом белых стихов.
Писатель создал и много лет возглавляет Подводно-поисковую военно-археологическую экспедицию. Ее участники исследуют прибрежные воды Севастополя, Крыма, островов Финского залива и Греции. Уникальные находки пополняют военно-исторические музеи.
Фотография – вот еще одно пожизненное увлечение Николая Черкашина. Взяв в руки фотокамеру в 12 лет, он и сейчас не расстается с целым арсеналом фототехники. Его фотокнига «Русские подводники» были признаны лучшим фото изданием России в 2003 году.
Многочисленные фотовыставки Николая Черкашина прошли в Совете Федерации, в пресс-центре «Российской газеты», в Петербурге, Бресте, Севастополе, в греческом городе Пиргасе.
Писатель ведет в журнале «Родина» фото рубрику «Благодаренье снимку», где размещает подборки из своего обширного личного фотоархива.
Свой статус писатель пометил на визитной карточке – «Странствующий офицер». И это, действительно так, во всех своих путешествиях, морских походах, скитаниях и паломничествах, Николай Черкашин остается русским офицером, который не изменяет своему Отечеству, своей присяге, своему призванию – быть военным журналистом, писателем-маринистом.
О себе он говорит так: «Я – странствующий офицер».
Чем отличается «странничество» и путешествия? У путешествия есть конечная цель. У странничества ее нет. Это образ жизни. Смысл: либо это обет по усмирению плоти ради приобретения благодати божьей. Либо это образ жизни, форма постижения жизни в ее панорамном явлении и в ее самых неожиданных деталях. Черкашин выбрал последнее.
Сегодня мы открываем цикл уникальных путешествий, походов, экспедиций Николая Андреевича Черкашина, странствующего офицера. Открываем с самого первого путешествия – в Бурятию. Почему именно туда?

НИКОЛАЙ ЧЕРКАШИН:
«Меня всегда привлекал Восток, история, культура, религия, литература восточных стран. В детстве зачитывался книгами Пржевальского. И как только стал взрослым человеком, то есть был произведен в офицеры, тут же снарядил свою первую самостоятельную экспедицию в Забайкалье по обследованию буддистских (ламаистских) монастырей (дацанов). Это был август 1968 года… Из Москвы я и мои спутники, отправились поездом до Улан-Удэ…» В моем командировочном предписании значилось, что «студент третьего курса философского факультета Николай Черкашин возглавляет социологическую экспедицию по обследованию ламаистских дацанов с правом сбора этнографического материала». Приехал я в Улан-Удэ по «гражданке», как студент, хотя имел право носить лейтенантские погоны. Но здесь они были бы не в тему. А темой было изучение книг по бурятской медицине.
Так я оказался в Иволгинском дацане, где жил в избушке будущего хамбы-ламы Бурятии Мунку Цыбикова. Со мной был любимый «Зенит» и мне разрешили фотографировать. Итогом этой поездки было небольшое, но важное открытие гипотетического характера.
Я знал о взаимосвязях шумерской и протоиндийской (а затем и тибетских) культур. Бросилось в глаза сходство хурдэ (молитвенных мельниц) у ламаистов и шумерских цилиндрических печатей, которые прокатывали по сырой глиняной табличке. Надписи на гранях хурдэ носили молитвенный характер, один оборот цилиндра был равносилен прочитанной молитве. На некоторых цилиндрических печатях шумеров тоже были молитвы. Сходство несомненное, но нужна убедительная доказательная база…
Из Писания: «Иди, юноша, в молодости твоей, куда ведет тебя сердце твое и куда глядят глаза твои»

Коденьский мост

Из польского путевого дневника

2013 год, 21 июня… Наверное, это был самый короткий международный рейс в моей жизни: электропоезд Брест-Тересполь пересекает мост через Буг и вот минут через пять-семь тереспольский вокзальчик. Но каждая из этих минут заставляет сердце тревожно сжиматься – ведь ты переезжаешь не просто через границу, - ты переезжаешь через исходный рубеж войны.
Вот он тот Рубикон, за которым поначалу затаились полки вермахта, а потом в клятую всеми (сначала нами, а потом ими) перешли его, форсировали Западный Буг. Вон слева, пока еще на нашем берегу старый пограничный ДОТ, который прикрывал в сорок первом этот мост. Поезд медленно въезжает в запретную зону, куда пешеходам вход запрещен, и путь на запад преграждает вспаханная контрольно-следовая полоса, овитая колючей проволокой. Вон торчат из воды обрубки столбов давным-давно сгоревшей переправы. Кажется, еще немного и ты увидишь немецкого солдата в глубокой каске, который пока еще топчется у пограничного столба генерал-губернаторства III рейха. И не важно, что это польский «стражник граничны» провожает твой вагон скучающим взглядом.
Важно то, что он в иноземном мундире, важно то, что на приграничных польских аэродромах, с которых взлетали в июне сорок первого немецкие бомбардировщики, теперь снова стоят боевые самолеты враждебного военного блока. Важно то, что память твоя вдруг начинает как бы фосфоресцировать и в этом призрачном ее свете оживает то, что ты никогда своими глазами не видел, а только знал, читал, слышал. Ощущение это можно сравнить только со строками Роберта Рождественского – «то, что было не со мной – помню». Вот и я помню и этот прибрежный рогоз, в котором затаились надувные лодки десанта первого броска; и этих безмятежных аистов, которые ничуть не подозревали о том, что через минуту-другую утренняя речная тишь взорвется сотнями орудийных выстрелов, и в серое небо взметнутся огненные смерчи «небельверферов» - боевых ракет класса «земля-земля», а в небе заведут грозную мелодию «Полета валькирий» десятки бомбардировщиков люфтваффе…


1.ТЕРЕСПОЛЬ

Одноэтажный почти городок, где улицы названы, как в песне Юрия Антонова: Акациевая, Кленовая, Луговая, Тополевая, Каштановая. Но и без политики не обошлась – главная улица названа в честь Армии Крайовой, улица кардинала Вышинского…
В центре города – старинный каземат, бывшее пороховое хранилище для гарнизона брестской крепости. Именно здесь в день начала войны располагался штаб 45-й пехотной дивизии, именно отсюда были отданы в полки приказы – «огонь!». Теперь в прохладном сумраке каземата хранят урожаи клубники и шампиньонов.
На календаре 21 июня… Чтобы настроиться на волну того времени, надо сначала уловить, почувствовать его нерв, надо прийти в равновесное состояние духа: пусть будет как будет, надо ни во что не вмешиваться, ничего не хотеть, пустить все на произвол потока времени. Поэтому сажусь в первое попавшееся такси и прошу отвезти в ближайшую гостиницу. Таксист везет меня по своему усмотрению в сторону границы. Замечательное место - двухэтажный деревянный коттеджик, выкрашенный в зеленый цвет с вывеской почему-то на немецком языке «Grὓn».
- А здесь перед войной жили немецкие офицеры. – Поясняет по ходу дела водитель такси, он же по случаю гид. Ну что ж, все в тему…
По всем понятием это хостел. Он стоит в 900 метрах от бугского рукава, за которым виднеется Западный остров Брестской крепости. Слева от дороги - старое русское кладбище, основанное еще во времена Российской империи. Справа - мой непритязательный приют; он стоит на краю травяного стадиона, на котором в лето сорок первого играли в футбол немецкие офицеры, жившие в зеленом домике, как в казарме. Странное соседство кладбища и стадиона. Теперь коттедж населяют чеченские переселенцы, которые рвутся жить в большую Европу. Как-то она их встретит? Они ждут отправки в Германию, а пока обживают восточную Польшу, «кресы всходни».
По счастью, и для меня нашелся одноместный номерок с видом на кресты русского кладбища. В притолок двери воткнута ржавая булавка. Это от нечистой силы. В отеле орут грудные дети, на верхнем этаже гремит лезгинка. Но мне нужно попасть отсюда в 1941 год, поэтому я покидаю «Грюн-хауз» и иду в город по дороге, соединявший когда-то Тересполь и Брест через крепость. Тогда она называлась Варшавкой и была стратегической трассой, которая проходила через центральный остров крепости. Цитадель была навешена на нее словно огромный кирпичный замок. Теперь «Варшавка» ведет только на кладбище, а также к отелю и к тупику пограничной полосы. А новая дорога Минск-Брест-Варшава обходит крепость с юга. Именно по ней гудериановские танки огибали пылающую крепость, и потом дорога называлась «панцерштрассе», танковым шоссе.
Теперь ясно: я попал именно туда, куда надо - в пространственные координаты ТОГО времени, к порогу Портала времени. Теперь надо быть внимательнее вдвойне! Совершенно бесцельно брожу по ухоженным зеленым улочкам маленького города. Мое детство прошло примерно в таком же, только чуть севернее – в Волковыске и Слониме. Вот только старины у нас было побольше. А здесь только костел да несколько вековых домов. Понимаю, всю здешнюю старину - слизнула война. Но именно отсюда из Тересполя она и обрушилась на Брест, на Минск, на Москву...
Прошлое не исчезает бесследно. От него остаются тени, звуки и даже запахи; от него остаются стены и ступени, от него остаются письма и документы… Чтобы увидеть эти тени услышать звуки надо только насторожить зрение и слух, надо присматриваться к мелочам и прислушиваться к тому, что обычно пролетает мимо ушей. Например, вот эти хлипкие звуки «мундхармоники». Старик-инвалид играет в привокзальном скверике на губной гармошке. Подхожу ближе, бросаю ему в кепку несколько злотых, сажусь на его скамью и слушаю чуть визгливые, но все же стройные аккорды. Разве не так ли играл и кто-то из немецких солдат, которые высадились здесь, на этой станции, в то военное лето? Стоит закрыть глаза и как на экране - жизнерадостный гренадер или канонир веселит своих товарищей, довольных тем, что прибыли в этот зелененький чистенький почти курортный городок, где столько миловидных паненок, где дурманит голову цветущий жасмин и такое щедрое совсем не злое, мягкое солнце, а главное нет никакой войны. Война осталось далеко на западе. И никому невдомек, что войну они привезли с собой. Как объясняли им командиры, суда они прибыли на отдых. Так тут и в самом деле, есть, где и с кем отдыхать!

Играй, играй гармоника, играй для туристов, охочих до исторических параллелей:
Дойчен зольдатен,
Унтер официрен…
Старик-музыкант ничего этого помнить не может, он явно из послевоенного времени и ногу потерял вовсе не на войне. И калека-гармонист, словно услышал мой немой вопрос - выбил влагу из гармоники о костыль - и покачал головой:
- Хлопчуком наступил на немецкую мину… Холера ясна!…
Я ему посочувствовал и пошел дальше. А в спину мне понеслись «Дунайские волны», которые инвалид играл явно для меня, благодарного слушателя!

С людским потоком попал в центр города, где вместо ратуши или костела доминирует серо- бетонный бункер с клепанными броневыми заслонками. То был старый пороховой погреб внешнего обвода Брестской крепости, и предназначался он для самых западных фортов №7 и №6, расположенных близ Тересполя. В ночь на 22 июня здесь размещался штаб 45-й пехотной
дивизии; именно отсюда ушел в полки приказ перейти границу и штурмовать бастионы брестской крепости; отсюда шло управление боями в цитадели, пока штаб не перебрался через Буг. Я всматриваюсь в окна старых деревянных домов. Их стеклянные глаза могли видеть то, что происходило здесь в сорок первом. Вот эти, в почерневших растрескавшихся рамах, наверняка, могли. А вот эти, пластиковые, были поражены амнезией – их поставили совсем недавно, и они ничего не видели и не знал. Но рубленные стены, вполне могли помнить дрожь земли от проходивших мимо танков. А вот окна костела; сколько раз вылетали из них стекла из витражей и из стрельчатых окон; уж они-то хранили память о бомбардировках и обстрелах. В высоком молитвенном зале тяжело вздыхал орган - старый костел жаловался на жестокие времена.
На обочине главной улицы Тересполя стояла незамысловатая бетонная стела с надписью: «Спите герои спокойно. Враг побежден. Здесь похоронено 64 воина Красной Армии, павших в борьбе с фашизмом за освобождение братских народов. 28 июля 1944 г.» Как-то сложилась теперь судьба этого памятника, после решения сейма сносить все «просоветское»?
Стайка велосипедисток обогнала меня по пути в гостиницу. И тут замкнуло: вот оно! Вот точно также мчались по этой дороге к границе немецкие велосипедисты. Им надо было промчаться с километр, чтобы немедленно вступить в бой. Дело в том, что войска сначала отвели подальше от границы - через нее должны были перелетать «небельверферы» - ракеты, выпущенные по
крепости с полевых установок. Эти снаряды еще не были опробованы в реальных боях, они летели очень неточно, и чтобы не поразить своих, штурмовую роту отвели подальше, а после огневого налета, солдаты сели на велосипеды и сокращая время броска, помчались на исходный рубеж.
Батарея реактивных установок стояла скорее на стадионе – напротив «Зеленого отеля». Здесь ничто не мешало набирать «небельверферам» высоту. А по ту сторону русского кладбища скорее всего стояли сверхтяжелые самоходные мортиры типа «Карл». Они были названы в честь древнегерманских богов войны – «Тор» и «Один». В Тересполь их привезли по железной дороге, и они своим ходом доползли до назначенного рубежа. Благо это совсем недалеко от железнодорожной колеи. «Карлов» сопровождали гусеничные погрузчики 600-мм снарядов, они
подавали их к орудиям кранами, ведь бетонобойные снаряды весили от полутора до двух тонн (точнее 2170 кг) из них 380, а то и 460 кг взрывчатки. Эти монстры создавались для прорыва «линии Мажино», но французы не предоставили им такой возможности: сдали фронт быстрее, чем подвезли мортиры. Теперь же зевластые мортиры нацеливались на форты Брестской крепости. Благо ее трубы и башни видны отсюда невооруженным глазом – прямо с дороги, по которой только что упорхнула стайка беззаботных велосипедисток.

В свой «Grὓn-отель» я успел до дождя. А ночью разразилась обычная в этих местах гроза - яростная, неистовая, обильная… Будто я сам накликал ее своим шаманством с памятью и временем, своими попытками проникнуть в сорок первый год. Кладбищенскую рощицу вдруг прожгло сатанинским синим светом. Небо полыхало во весь восточный склон. Громыхнуло раз, другой, третий – будто кто-то командовал орудийными раскатами. Гроза шла из Бреста, с востока.
Погасли фонари, и за окном завыло по-штормовому. Молнии высекали в небе огненные руны, столь похожие на знаки СС; их ломаные пики вонзались то в левый берег Буга – в Польшу, то в правый – в Белоруссию. Как будто ожили «Тор» и «Один», как будто наступило роковое утро 22 июня… Буря! Пусть сильнее грянет буря! Грянула. В Беловежской пуще ураган проложил целые просеки лесоповала…

Утром я проснулся от воскресного колокольного звона, долетавшего в отель из кладбищенской церкви. На ее звоннице сидел мокрый взъерошенный аист. Кричали и плакали чеченские дети.

2. КОДЕНЬСКИЙ МОСТ

В раннем детстве мама пела мне песню о пограничнике, и она помнится мне до сих пор:
Грустные ивы склонились к пруду,
Месяц плывет над водой.
Там на границе стоял на посту,
Ночью боец молодой...
И дальше про то, как он не спал-не дремал, землю родную стерег, в чаще глухой он шаги услыхал, и с автоматом залег. А потом самое печальное:
Вот и пришлось на рассвете ему голову честно сложить..
При этих словах наворачивались слезы. И не понятно было, что значит «сложил голову»: сам он ее снял и куда-то потом сложил? Вырос – понял, что тот самый пограничник из песни «сложил свою голову» не так уж далеко от городка, в котором мы жили. Сложил он ее на берегу Буга под Брестом, в городке Кодень…

***

Генерал-полковник Леонид Сандалов оказался едва ли не единственным мемуаристом, посвятившим свою книгу первым дням и неделям начала войны. Войска 4-й армии (Сандалов был начальником ее штаба) первыми приняли на себя самый мощный удар самой мощной группы «Центр». Приняли они его в Бресте, а также южнее и севернее города. Южнее Бреста находилось местечко Кодень, разрезанное течением Буга на две части – западную, некогда польскую, (в 1941 году – немецкую половину), и восточную – белорусско-советскую сторону. Их соединял большой шоссейный мост, имевший стратегическое значение, поскольку через него шла дорога из Бялой Подляски в обход Брестской крепости, и которая позволяла кратчайшим путем перерезать Варшавскую магистраль между Брестом и Кобриным, где располагался штаб Четвертой армии. В общем вела она прямиком на Минск, а далее на Москву.

Генерал Сандалов вспоминает: «Для захвата моста у Коденя фашисты прибегли к коварному приему. Около 4 часов они стали кричать со своего берега, что по мосту к начальнику советской погранзаставы сейчас же должны перейти немецкие пограничники для переговоров по важному не терпящему отлагательств делу. Наши ответили отказом. Тогда с немецкой стороны был открыт огонь из нескольких пулеметов и орудий. Под прикрытием огня через мост прорвалось пехотное подразделение. Советские пограничники, несшие охрану моста, пали в этом неравном бою смертью героев. Вражеское подразделение захватило мост, и по нему на нашу сторону проскочило несколько танков…»

Тут надо дополнить: советские пограничники открыто вышли на мост навстречу своим немецким коллегам. Их расстреляли почти в упор – по-бандитски подло. Много позже узнал, что в авангарде ударных танковых частей Гудериана действовала и 12-я рота диверсионного полка «Бранденбург» под командованием лейтенанта Шадера. Именно это подразделение за несколько минут до начавшейся в 3.15 утра артподготовки захватило Коденьский мост. О захвате этого стратегически важного объекта сразу же доложили Гудериану. Один из его полков был оснащен танками для подводного хода, но захват Коденьского моста отменил их использование. Для переправы танковых дивизий через Буг немецкие саперы соорудили понтонные мосты. А здесь, под Коденем, танки прямым ходом ринулись через захваченный мост на восток.

***

Итак, еду из Тересполя в Кодень, чтобы побывать на месте былой военной трагедии. Надеюсь снять исторический мост… Автобус на Кодень ходит не часто. Упустил ближайший рейс, поэтому беру такси, благо цены здесь вовсе не московские. Таксист, пожилой поляк с седыми усами, назвавшийся Мареком, очень удивился названному маршруту.
- Сколько здесь таксую, а в Кодень первый раз россиянина везу! Пан едет на поклон Марии Гваделупской?
- Нет. А кто-такая Мария Гваделупская?
- Чудотворная икона, исцеляет от многих болезней. Коденем в давние времена владел князь Сапега. В Ватикане он усердно молился об исцелении и излечился. Тогда он стал просить Папу Римского отдать ему эту икону, но тот отказал. Сапега выкрал икону и увез к себе в Кодень. За это Папа отлучил его церкви, но потом простил и разрешил оставить икону в костеле. Марек рассказал о загадочном явлении Богородицы в Мехико крестьянину-индейцу, о том, как на его плаще, в который он собрал розы, выросшие на месте явления Девы, нерукотворно отпечатался образ Божией Матери. Таксист, как и большинство его коллег, был весьма словоохотлив, и мне пришлось рассказать о событиях семидесятилетней давности, разыгравшихся на Коденьском мосту.
- Нет там никакого моста!
- Как это нет, если я на карте его видел.
- Карта картой, а я тут живу, и сколько раз в Кодене бывал, никакого моста не видел.
- Должен быть мост!
- Я в Войске Польском сапером служил. Сам не раз мосты через реки наводил. Если бы в Кодене был мост, знал бы наверняка. Я не верю водителю. Он что-то путает. Заездился. Верю генералу Сандалову. Мост не иголка.
На всякий случай продумываю, как его сфотографировать незаметно. Мост через пограничную реку – объект стратегический. Снимать его, наверняка, нельзя. Но для меня это не военная инфраструктура, а памятник истории. На нем, на Коденьском мосту, разыгралась в сорок первом трагедия наших пограничников. Коденьский мост – рубеж начала войны. И его надо снять, поскольку буду писать о нем. Снимать нужно так, чтобы водитель ни о чем не догадался. Камерой в мост не прицелишься, значит, снимать придется либо навскидку, неожиданно, либо тайно, не стягивая ремешок «Кэнона» с шеи – через распах куртки. Снимать навскидку? Марек заметит и прямиком отвезет в полицию. Значит, нужно действовать по-шпионски – снимать, не выискивая кадр, а так - наудачу, нажав на кнопку спуска как бы поправляя куртку. Выбираю именно этот способ. А там – как повезет. Бог не выдаст, пленку не засветят.
Тем временем мы въехали в живописное местечко на берегу Буга, где сошлись храмы трех конфессий – католической, православной и униатской. Такое сочетание храмов притягивает сюда множество паломников и туристов. Неширокие и невысокие улочки в цветах июньской пору – мальвах, сиренях, жасмине… Красиво, однако. Да еще рядом полноводный красавец Буг. Тормозим у первого встречного прохожего:

6

- Где здесь мост через Буг?
- Нет у нас никакого моста.
Марек торжествует: «я же говорил!». Но прохожий дает совет:
- А вы у старого ксендза спросите. Он еще до войны тут родился.
Въезжаем во двор монастырского комплекса, разыскиваем старого ксендза, который родился в Кодене аж в 1934 году. В сорок первом ему было семь лет, и он конечно же слышал первые залпы большой войны.
- Мост? Был. Да только в 44-м году его разбурили да так и не стали восстанавливать. Одна только насыпь на берегу осталась.
- А где именно?
- Шагайте туда, там увидите.
Ксендз показал пальцем вдоль реки, и мы с Мареком туда и двинулись. Теперь я смотрел на него торжествующе: мост-то все-таки был! Вот она – территория истории… Мы долго пробирались по прибрежному бурелому. Места здесь были явно нехожеными. Наконец, наткнулись на заросшую земляную насыпь, которая обрывалась у самого уреза воды. Это и был въезд на Коденьский мост. На нем стояли три старых товарных вагончика, приспособленных то ли под склады, то ли под бытовки. Возможно именно в таких вагонах и прибывали сюда солдаты вермахта. А на обрыве насыпи стоял бело-красный пограничный столб. Точно такой же немцы сломали здесь и сбросили в Буг в сентябре 1939 года. На том, на белорусском берегу Западного Буга, виднелось продолжение насыпи. Именно там пролилась кровь наших пограничников. Узнать бы их имена! . Почти рядом с Бугом, бежит здесь речушка Грабарь (Гробовщик). Та еще топонимика!
Достаю камеру и беспрепятственно снимаю то, что раньше было мостом: подъездную земляную насыпь, остатки деревянных опор в воде… Снимаю, как следователи фотографируют место происшествия. Ни одна мелочь, ни одна деталь не должны остаться за кадром. Во мне начинает фосфоресцировать генетическая память. Это когда оживает все, что когда-то читал, узнавал, слышал… И уже не отделить, где границы твоей памяти, а где – чужой. Как в песне – «То, что было не со мной – помню…» Марек тоже проникся значимость момента, он помогает мне забраться на насыпь, подстраховывает меня на береговом обрыве.


***

Мост через Кодень мне все же удалось увидеть! Правда, не наяву, а в фотоальбоме немецкого офицера, выставленном в инете на продажу. При въезде на мост с немецкой стороны виднелся караульный домик, а рядом стояла легковая машина, которую досматривал солдат-охранник. Над Бугом пролетала эскадрилья люфтваффе. Она тоже попала в кадр. Примерная дата 41-42 годы. По ту сторону моста и разыгралась та давняя трагедия, быть может, первая трагедия Великой Отечественной.
Пытаюсь найти на сайте «Память народа» что-либо о тех пограничниках. Нашел немного, но все же… Коденьский мост охраняли бойцы 13-й погранзаставы, которая входила в брестский 17-й погранотряд. Состав 13-й заставы - типовой; по сути дела это усиленный взвод, полурота – пятьдесят штыков, включая и хозотделение. Командир с замполитом. Два инструктора служебных собак. Связист. Пятеро кавалеристов, три стрелковых отделения. В каждом по ручному пулемету с двумя пулеметчиками. Семь стрелков.

Пулеметное отделение во главе с командиром и десятью пулеметчиками. Отделение тыла: старшина заставы (он же командир отделения). Плюс шофер. Повозочный. Два повара. Тринадцатая располагалась в поселке Страдичи, это неподалеку от моста. Командовал ею младший лейтенант Петр Николаевич Щеголев. Это ему доложили охранники моста о том, что немцы рвутся на переговоры с ним. Щеголев не поддался на провокацию и отказал «переговорщикам» в пропуске. Более того, выслал в район моста дополнительный наряд. Тогда немцы открыли по пограничникам огонь – почти в упор. А через полчаса и вся 13-я линейная застава вступила в бой. На здание заставы обрушился мощный минометный и артиллерийский огонь. Нечего было и думать, чтобы выбежать из казармы, занять боевые позиции.
При попытке выбежать в дверь был убит старший помощник начальника 2-го отделения погранотряда отряда капитан И Кулеш, поэтому пограничники выскакивали в окна и тут же занимали оборону. Немцы, расстреляв погранохрану на мосту, прорвались на советскую территорию и вступили в бой. Младшему лейтенанту Щеголеву перебило обе ноги, и вскоре он умер. Его заменил младший политрук Григорий Юров. Было ему двадцать семь лет. Через четыре часа боя опорный пункт заставы был плотно окружен. У пограничников кончились гранаты. Патронов осталось на час боя. Тогда младший политрук Юров принял решение прорвать окружение и уйти в район обороны 75-й стрелковой дивизии. Шесть пограничников во главе с заместителем политрука Широковым, прячась по овражкам и лощинам, или, как говорят военные, «используя складки местности», а также здешние перелески, они вырвались из кольца и присоединились к бойцам 75-й стрелковой дивизии. За ними двинулась группа политрука Юрова, бойцы попытались прорваться штыковым ударом, но не удачно. Жители деревни Страдичи рассказывали потом, что тяжело раненного политрука немцы захватили в плен и расстреляли. Так же были расстреляны мать Григория Юрова и его сын.
Страдичане укрыли полтора десятка тяжелораненых пограничников. Однако полицаи узнали об этом и всех раненых увезли на территорию Польши. Дальнейшая их судьба неизвестна.

23 июня крестьяне деревни Страдичи Николай Сварида и Георгий Макаревич похоронили во дворе заставы младшего лейтенанта Петра Щеголева, сержанта Якова Абрамова, рядовых Александра Попова, Сергея Климчука, Григория Иванова, Николая Кутарева и других, всего двенадцать пограничников. Возможно, среди них были и те, кто оборонял Коденьский мост.

У начальника заставы росли малые дети – сын и дочь. Сына укрыл житель Страдичей Григорий Яковчук, а дочь – Тимофей Лепенюк. Однако осенью 1942 года немцы собрали всех детей офицеров-пограничников, а также детей из Домачевского детского дома. Всех расстреляли у перекрестка дороги от Домачево и шоссе Томашевка — Брест.
Сейчас на этом месте установлен памятник, на постаменте которого начертано: «23.9.1942г. немецко-фашистскими захватчиками расстреляны 54 человека — дети и их воспитательница Домачевского детского дома. Из поколения в поколение Вашу светлую память будут чтить все советские люди».
Установлена в Страдичах и скромная стела в память 13-й заставы и ее командира. Правда звание и инициалы Щеголева указаны с ошибками, но все же и это след памяти.
А Буг стремительно катит свои крученые – в воронках водоворотов - волны в Вислу, а затем в Балтийское море...

Брест-Тересполь-Кодень