И вот оно нежданно-непрошенное «новое кинопрочтение» знаменитого классического романа Владимира Богомолова «Момент истины». Признаюсь, опасался идти на сеанс. Предполагал, что ничего хорошего не увижу. Но не думал, что до такой степени – «ничего хорошего»!
В подобных случаях Станиславский говорил– «не верю!» Здесь же хочется крикнуть тоже самое да еще и добавить – «Халтура!», «Долой!». Полагаю, что в еще большей степени был бы потрясен сам Владимир Богомолов, если бы дожил до этой премьеры..
Пытаюсь выйти из шока, и найти спокойные веские слова…
Первое, что важно отметить: убито главное, против чего протестовал Богомолов еще при жизни, еще при просмотре ленты Пташука: эвристика интеллектуального поиска, логика совокупных умов, догадки, ошибки, открытия и, наконец, вспышка момента истины! Это не просто и в книге прописать, еще сложнее экранизировать ход совокупной мысли. Но, судя по шедеврам мирового кинематографа да и отечественного тоже – возможно. Здесь же, в «Августе», в новом киноварианте этот очень важный нерв романа многократно разорван и лишь местами обозначен в виде недосказанных обстоятельств .

1. Знаю роман почти наизусть, но даже мне при этом было трудно понять, что же происходит на экране, из-за чего так мельтешат (мельтешат в прямом смысле этого слова, характеризуя низкую профессиональную работу оператора, который, заучив, что «кино - это движение», мотает свою бедную камеру налево и направо), повторюсь, невозможно понять логику сценариста, который выстраивает логистику поиска группы Алехина, по своему разумению, очень упрощенному, отрывочному. Непонятно, откуда и как взялась малая пехотная лопатка (а именно она ключ к главной цели поиска!). Или какую роль сограли «горькие огурцы», находка которых Таманцевым просто обозначена без всякого развития?

2. Ради чего убрали из сценария такую колоритную фигуру, как горбун Свирид? Это же своего рода живой ключ к поиску шпионской рации, это колорит сорок четвертого года, белорусской глубинки. Что с ним сотворили? Если он и засветился на нынешнем экране, я его не заметил, не узнал, не понял…
А колоритная пани Гролинская? А фактурный председатель сельсовета Васюков?

3. Помимо множества разных факторов, которые создают достоверность кинодействия, его восприятие, весьма важна местность, в которой ведутся киносъемки. У Пташука были сняты те самые места, которые Богомолов описал в романе, там ощущалась настоящая Беларусь, ее подлинные леса и деревни. И никакой карельской тайгой с ее валунами, где снимался «Август», не подменить Шиловический лес, и никакие городские ландшафты, снятые в калининградской области не заменят неповторимые улочки Лиды, ее вокзала.

4. Не ищите в романе якобы кодовой фразы – «Лангобарды вышли из леса». Ее придумал киносценарист для условного сигнала немецким окруженцам идти на захват Лиды.
Наступление «лангобардов» на Лиду - это уже насилие не только над текстом романа, но и над военной историей, ее беспардонное искажение. Никогда не было немецкого прорыва под Лидой. Лида никак не мешала уходить немцам на запад, не было у них никакой военной необходимости штурмовать город, наводненный войсками и где располагалась база авиационного корпуса. Все это фикция чистой воды , чтобы облегчить задачу сценариста да и режиссеров тоже. Видимо, рассуждали так: зрителю будет проще понять, что происходит - немцы прут на Лиду, как в 41-м, а наши обороняют город, как Брестскую крепость. Классика жанра – война и немцы, и, ура! мы побеждаем. Но это же уровень доперестроечного пятиклассника! Но ведь речь идет не сорок первом, а о предпобедном сорок четвертом!
Одним махом стирается в «Августе» стратегический характер оперативного поиска СМЕРШа. Убрали Кремль, верховное главнокомандование, убрали Сталина, иссекли главный нерв напряженности действия.

5. Никто не требует абсолютного следования за словом автора, хотя существует опыт удачной экранизации «Мастера и Маргариты», опыт деликатной работы Владимира Бортко со словом Мастера, со словом Булгакова. Но перекраивать судьбы героев, втюхивать им слова и фразы, которые они никогда не произносили, менять ход событий, навязывать свой финал в виде грандиозного побоища под Лидой – все это кощунственная силовая работа, весьма топорного характера. И никакие ссылки здесь на то, что «я так вижу» или «зрителю будет проще понять» никак не прокатывает. Да у кино свои законы, и любое литературное произведение трансформируется, приобретая экранную форму. Трансформируется, но не переиначивается, не перелицовывается, не переколпачивается…

6. В сложном положении оказались и артисты, которые должны были представить великолепную… нет не семерку, а троицу наших героев – капитана Алехина, старшего лейтенанта Таманцева и гвардии лейтенанта Блинова. Три замечательных характера, три очень разных личности. Но в новом фильме Таманцев и Блинов даже внешне трудно различимы. Как тут не вспомнить мастерскую игру Галкина и Колокольникова в ленте Михаила Пташука?!
Понятно, что Безрукову ни в коей мере не хочется повторять то, что создал в образе Алехина Миронов. И в этой творческой нерешительности (что делать, кого и как играть?) он и пребывает почти в каждом эпизоде. Он прекрасно понимает, что образ его героя уже создан предшественником, и создан так, что Миронова уже не переиграть. И любые поновления не в тему. К тому же возраст артиста скорее генеральский, чем капитанский. И мастерство гримера не в силах это скрыть…
Весьма невнятна в сценарных перипетиях и драма дочери капитана Алехина, она лишь обозначена и проходит стороной.
Наголливудили авторы «Августа» и с ролью Таманцева, он славный малый, но никак не соотносится с предписанным ему образом «чистильщика-скорохвата»; и все, что НеоТаманцев выделывает в экранных схватках, смотрится, как балаганное трюкачество. Стреляют в «Августе» очень часто – упоительно и бестолково. Много эффектной пальбы, оно и понятно – как же блокбастеру обойтись без стрельбы?

7. И опять же только желанием упростить сюжет, облегчить зрительское восприятие (желание благое само по себе) можно объяснить (но не оправдать) подмену трагического образа помощника коменданта капитана Аникушина, комической фигурой сержанта Хижняка, который возникает то в погонах рядового, то с нашивками сержанта. Но не в этом суть. Главное, что такая рокировка никак не соответствует замыслу Богомолова, показать психологическое единоборство Алехина с матерым диверсантом Мищенко (взятым, кстати говоря, из реальной жизни – Грищенко)
Ну, упростили ключевой эпизод, забыв, что иная простота хуже воровства.

8. А был ли у этого фильма военный консультант? Или на нем сэкономили? Право, зря! Для такого сложного материала специалист, знающий армейские реалии конца войны, а также специфику контрразведывательной работы просто необходим.
Азбучная истина войны – со всех арестованных СМЕРШем сразу же снимали погоны. А здесь на экране изловленные диверсанты щеголяют в полном блеске офицерских погон. Или такая придуманная сентенция:
«А зачем мы снимаем погоны в своем тылу?» - Спрашивает новичок Блинов у бывалого Таманцева.
«А для того, что если тебя убьют, враг не смог бы воспользоваться твоей формой!» Зловеще и вроде бы в тему, на самом деле это не больше, чем «пужалка» для публики. Богомолов в романе не раз объяснял, что погоны «чистильщики» снимают для конспирации своих действий, чтобы не «светиться» среди гражданского населения, не привлекать внимания. А уж орденов и погон, равно как и мастерски исполненных документов у диверсантов хватало.
Еще одна «мелочь»: след на ветке от антенного тросика? Видел ли его кто-нибудь из создателей фильма таким, каким он есть на самом деле? Это едва заметный пропил на коре орешника (по роману), а не след пилы, истекающий сосновой смолой (по фильму)
Как-то Владимир Богомолов посетовал: «Мне фатально не везет с режиссерами. Ни один из них ни одного дня не служил в армии, и знает военную жизнь только по своим понятиям или дурным анекдотам».
В этот раз ему в очередной раз не повезло с кинематографистами. Фатально не повезло!

В жизни Владимира Осиповича Богомолова был факт попытки реального воровства рукописи, бандитский налет в подъезде.
- Свой последний бой я принял 11 февраля 1993 года. – Богомолов рассказывал эту историю с большой неохотой. - Возвращался от машинистки с кейсом, в котором лежала рукопись новой вещи. Вместе со мной в наш подъезд вошел парень лет двадцати пяти, высокий, спросил изменённым голосом – «Какой номер дома?». Я ответил – «Шестой». Недолго думая, тот ударил меня кастетом. Хорошим импортным кастетом – обтянутым кожей под цвет руки. До удара я успел нажать кнопку звонка и зажечь свет. Парень нанес мне ударов шесть. Разница-то в возрасте все же немалая – ему 25, а мне 67. Крепкий парняга… Не качок, но атлетически сложен. Бил в основном в голову, в лицо. Потом, прямо у него из-под руки второй гад появился. У него был кастет типа «Петушок» - со стальными шипами, и он тоже начинает меня молотить. Первый пытается выхватить мой кейс. Но держу цепко – там ведь не деньги, там мой труд. Смотрю – наружная дверь у нас застекленная - там еще двое появились, но в подъезд не вошли, а стоят и наблюдают за переулком – не идет ли кто. Налетчик ухватился за кейс обеими руками, рвет на себя. Я прижат спиной ко второй входной двери. Изловчился и с силой ударил его ногой в правое бедро. Он отлетел так, что наружная дверь приоткрылась и я услышал, как один из двоих, стоявших на стреме, что-то коротко бросил ему – что именно, не запомнил, такое состояние, что уже не фиксировалось ничего. Главное, что оба нападавших мгновенно исчезли. Да, там такая деталь еще. В подъезде у нас нечто вроде каптерки или дежурки есть, в ней находился сосед, здоровый мужик лет 45. Он со страху умчался на лифте на самый верх. Оба лифта были загнаны наверх. Я вызвал кабину, пока она шла, у меня под ногами лужа крови образовалась, много сосудов было перебито… Я поднялся на свой этаж, позвонил в дверь и говорю – «Рая, только не пугайся…» Снял куртку, мохеровый шарф был насквозь пропитан кровью…

Прошло 27 лет… И вот снова налет – на сей раз на покойного писателя, у него выхватили не рукопись даже, а текст готового, и давно ставшего мировой классикой, романа, взяли и истерзали его по собственной прихоти, по мелкому разумению, прикрываясь лукавой формулой – «по мотивам романа», «это новое – современное! – прочтение», «я так вижу». Но и видьте себе так, как это видится только вам, и не навязывайте свое бредовое видение миллионам зрителям, миллионам читателям – искушенных и не очень. Это все равно, что распространять свои вирусы в сообществе людей, лишенных масок.
Невозможно представить, что где-нибудь в Третьяковке или в Лувре подходит к мировому шедевру художник, достает кисти и начинает перерисовывать, дополнять картину, объясняя всем, что он так видит, что он придает полотну современный вид, что это «актуальное прочтение»… Выведут, отнимут кисти, сдадут в полицию.
Книга, пьеса, кинофильм – все это ни что иное, как интеллектуальная собственность писателя, драматурга, режиссера. А есть ли у нас закон об охране интеллектуальное собственности или скажем так – по сбережению классического общенационального наследия? Наверное, есть. Но прописан, скорее всего, чисто декларативно. А применялся ли он хоть раз?
В настоящем случае, с экранизацией «Момента истины», точнее в трансформацию его в «Август», применение это закона крайне необходимо. Иначе, мы не раз еще столкнемся с кощунственным терзанием нашей классики, нашего золотого фонда, нашего наследия. И что за наследники, которые не могут противостоять мародерам от искусства? А наследники – это все же мы…
Чем отличается грабеж убитого воина, от «креативной переработки» произведений мертвого писателя? В новоявленном нам примере – почти ни чем.
Хочешь снять триллер-блокбастер – пиши сам сценарий уровня классического произведения, на которое ты посягнул! Но ведь намного проще (и прибыльнее) взять ножницы, обкорнать готовый текст, а потом связать фрагменты незамысловатыми связками. Фактически это форма литературного паразитизма.

Осудит ли кто-нибудь ее всерьез?!

            В  годы первой мировой войны воюющее  человечество освоило еще одну стихию, в которой надеялось одерживать решающие победы - подводное пространство, гидрокосмос. В подводных лодках была реализована вековая мечта военного люда о шапке-невидимке. Кто из полководцев не мечтал наносить грозные удары, оставаясь незамеченным для противника,
а значит и неуязвимым? Так на заре двадцатого века в истории войн появилось практические невидимое оружие - подводные лодки.
        Я стою на старом бетонном причале финского порта Гангэ. Именно отсюда уходили в море русские подводные лодки в свои самые первые боевые походы. Тогда, в 1914, как, впрочем, и сейчас, Гангэ, известный у нас, благодаря исторической победе русского флота над шведами, как Гангут, был уютным курортным городком. И мало кто знал, что здесь базировался  1-й дивизион подводных лодок, куда входили вполне современные и грозные по тем временам субмарины «Барс», «Вепрь» и «Гепард». По ту сторону Финского залива, в Ревеле, стоял 2-й дивизион («Тигр», «Львица» и «Пантера»). Оба дивизиона входили в Дивизию подводных лодок Балтийского моря, главная задача которой была прикрыть морские подступы к столице империи.  
До начала мировой войны ни у одной из морских держав не было реального опыта боевого применения подводных лодок. И потому тактика их действий была весьма примитивна. С началом войны предполагалось вывести подводные лодки в Финский залив, расставить их на якорях в шахматном порядке и ждать приближения противника. В бой вступает та лодка, вблизи которой будут проходить корабли противника.  По сути дела это было своего рода подвижное минное поле, начиненное людьми и торпедами.
        В 1909 году преподаватель Морской Академии лейтенант (впоследствии известный военный теоретик, контр-адмирал) А.Д. Бубнов писал, что лодки в будущей войне будут нести позиционную службу у своих берегов: "как своеобразные минные банки... Единственное их преимущество, по сравнению с обыкновенными минными банками, заключается в том, что их почти невозможно снять с позиции до прихода эскадры, но зато корабль имеет против их оружия - сети, которых он не имеет против мин заграждения".
Именно так и встретили подводники 1-го дивизиона начало войны: вышли в Финский залив и стали на якоря, поджидая противника. А ведь два года назад1912  русские подлодки принимали участие во флотских маневрах на Балтике и успешно атаковали дозор крейсеров, прорвав охранение из миноносцев.  Тем не менее, об атаке движущейся цели и о действиях против торговых судов тогда всерьез почти никто не задумывался. Считалось, что в лучшем случае подводной лодке удастся атаковать вражеский корабль, стоящий на якоре. Именно так германская субмарина U-9 потопила за несколько часов сразу три английских крейсера в Северном море: «Хог», «Абукир» и «Кресси». Те стояли на якорях в открытом море без охранения. И немецкие подводники, как в тире, поочередно торпедировали все три корабля. Это была серьезная заявка на то, что отныне в борьбе на морях появилось новое грозное оружие – подводная лодка. Его коварную мощь испытали на себе и русские моряки в первый же месяц войны. На подходе к Ревелю был торпедирован крейсер «Паллада». На нем сдетонировали артпогреба и корабль затонул за считанные минуты. В живых не осталось никого. На подводные лодки стали смотреть как на полноценные боевые корабли, и очень скоро тактику поджидания противника сменили на активные действия: на рейды к берегам противника и охоту за его кораблями. Так уже 7 сентября подводная лодка «Акула» под командованием лейтенанта Николая Гудима вышла в поход к Дагерорту на поиск противника. Командир не спешил с возвращением в базу и на свой страх и риск двинулся к берегам Швеции, откуда регулярно ходили транспорты с рудой для Германии. На следующий день сигнальщик обнаружил двухтрубный германский крейсер «Амазон». Его охраняли два миноносца.  Гудим дал залп с дистанции в 7 кабельтовых, но немцы успели заметить след торпеды и ушли за остров Готска-Санде. Так прошла первая атака русских подводников на Балтике.  
И если в 1914 году русские подводники успели до зимнего ледостава совершить всего 18 походов, то уже в следующем – почти в пять раз больше. К сожалению, по-настоящему боевой счет не удалось. Ни одна из торпедных атак 1915 года не увенчалась успехом. Дело в том, что русские торпеды не выдерживали погружения на большую глубину. Тем не менее, подводники захватили два вражеских парохода с грузом. 
 «Первая половина кампании 1915 года, - свидетельствует участник боевой морской офицер, историк флота А.В. Томашевич, - характеризуется весьма активными действиями  русских подводных лодок против германского флота, имевшего целью… закупорку выходов русского флота в Балтийское море. Русские подводные лодки захватили несколько кораблей противника и своим присутствием оказали большое влияние на ход операций германского флота, сорвав этим ряд его операций. В результате, противник не мог развернуть намеченный план операций в северной части Балтийского моря».
Это был год, когда командиры русских подводных лодок в боевых условиях  с полного нуля вырабатывали тактику подводных атак, маневрирования, разведки. Ведь не было никаких боевых документов, кроме инструкции позиционной службы. Опыт давался смертельным риском и отчаянной храбростью. 
Вахтенный офицер подводной лодки «Волк» лейтенант В.Подерни писал: «Мы, офицеры, по виду спокойно сидим в кают-компании и лишь изредка перекидываемся фразами. У каждого из нас работает мысль в одном и том же направлении: хочется все обдумать, принять во внимание и учесть всевозможные случайности. Каждый предлагает какую-нибудь комбинацию. Говорим намеками, одной-двумя фразами, но мысль становится каждому сразу понятна. Глядим в карту, и командир, собирая все мнения, ни одного не оставляет неразобранным, не подвергнутым всесторонней критике.
Какая чудная и совершенная школа!
Теория тут же проверяется практикой, и какой практикой! Ум человеческий изощряется до предела. Приходится помнить, что на карту ставится своя и много других жизней. Несчастие может произойти от малейшей оплошности человека. Нечего и говорить о механизмах: неисправность их или просто плохое действие угрожает серьезными последствиями. И потому-то они подвергаются постоянным осмотрам и проверкам».
        30 апреля 1915 года подводная лодка «Дракон» под командованием лейтенанта Н. Ильинского обнаружила немецкий крейсер в охранении миноносцев. Лодка также была обнаружена и подверглась артиллерийскому обстрелу и преследованию. Искусно уклоняясь, командир «Дракона» в это время направлял лодку не на отрыв, а на курс сближения, с тем, чтобы определить элементы движения главной цели и атаковать ее, для чего ухитрялся несколько раз поднимать перископ. Он избежал опасности тарана и в то же время выпустил торпеду по крейсеру. В лодке явственно слышали взрыв. Через некоторое время, всплыв снова на перископную глубину и обнаружив другой крейсер, Ильинский атаковал и его. Торпеда прошла вблизи корабля, что заставило его уйти из этого района.
Чуть позже – в мае – Балтийский флот облетела весть о дерзкой атаке  германской эскадры подводной лодкой «Окунь». Ею командовал один из первых офицеров-подводников лейтенант Василий Меркушев. Находясь в море он встретил 10 немецких линкоров и крейсеров, шедших под охраной миноносцев. Это была почти самоубийственная атака. Но Меркушев прорвал линию охраны и лег на боевой курс, выбрав, один из самых крупных кораблей.  Но с линкора заметили перископ и тут же, дав полный ход, тяжелый корабль пошел на таран. Расстояние было слишком мало и гибель «Окуня» казалось неминуемой.  Все решали секунды.
- Боцман, ныряй на глубину 40 футов! – Едва Меркушев успел отдать эту команду. Как лодка стала валиться на борт – линкор подмял ее под себя. Только хладнокровие командира и отменная выучка экипажа позволили вывернуться из-под днища дредноута и уйти на глубину с погнутым перископом. Но даже в таком положении «Окунь» успел выпустить две торпеды, при чем ясно был слышен взрыв одной из них. Немецкий флагман, не желая рисковать большими кораблями, почел за благо вернуться в базу. Выход эскадры был сорван! «Окунь» пришел в Ревель с согнутым «глаголем» перископом. Но пришел. За эту лихую атаку лейтенант Меркушев был награжден Георгиевским оружием.
Итак, уже в 1915 году штаб командующего морскими силами Балтийского моря признавал: «Теперь, при обсуждении будущих операций, в основу всего приходится класть свойства подводных лодок».
       Но вернемся в Гангэ… Когда-то в местных замках обитали рыцари… Спустя столетия, в разгар первой мировой войны сюда снова пришли рыцари – рыцари морских глубин. И если называть вещи своими именами – в финском поселке Гангэ обосновались моряки первого дивизиона подводных лодок, то суть сказанного от этого не измениться. Ведь у большинства офицеров этого отряда русских подводников в фамильных дворянских гербах и в самом деле были рыцарские шлемы, как, например, у старшего офицера подводной лодки «Волк» мичмана Александра Бахтина: «Щит увенчан… шлемом с дворянскою на нем Короною на поверхности, которой видно черное орлиное крыло…» - гласит древний «Гербовник». Или в фамильном гербе жены мичмана  Бахтина – Ольги Букреевой – щит увенчан такой же короной с воздетой рукой, закованной в доспехи. В  руке – черный меч…
Впрочем, даже если бы у них и не было этих дворянских регалий (за которые им пришлось потом горько поплатиться), они все равно были рыцарями – по духу своему, по душевному складу…
           Когда подводная лодка «Гепард» уходила в свой последний поход, офицеры преподнесли жене своего товарища корзинку с белыми хризантемами. «По ним вы узнаете, что мы живы и у нас все хорошо. Ведь они не завянут до нашего возвращения…» Хризантемы стояли долго. Они не завяли даже тогда, когда вышли все сроки возвращения «Гепарда» домой. Они стояли у Ольги Петровны даже тогда, когда в приказе по дивизии подводных лодок экипаж «Гепарда» объявили погибшим… А Бахтина судьба хранила, готовя его для славных дел.
 Именно ему и его сотоварищам по подводной лодке «Волк» удалось открыть боевой счет балтийских подводников, а потом, 1919 году и боевой счет советских подводников (красный военмор Бахтин командовал тогда «Пантерой»).
К началу 1916 года на вооружение русского  подводного флота поступили новые торпеды улучшенного качества и новые подводные лодки.  15 мая из Ревеля  подводная лодка "Волк"  вышла в поход к берегам «шведского Манчестера» -  порта Норчепинга. Это был первый поход для экипажа, который никогда еще не попадал в боевые переделки, и потому командир корабля старший лейтенант Иван Мессер был предельно строг и осторожен. В районе боевого патрулирования «Волк» выследил немецкий транспорт «Гера», груженый шведский рудой и потопил его, соблюдая все нормы тогдашнего международного права, то есть, всплыли, дали возможность экипажу покинуть судно на шлюпках, а уж потом торпедировали.  Чуть позже русские подводники остановили еще один немецкий пароход – «Калга». Несмотря на то, что поблизости был замечен перископ вражеской подводной лодки, старший лейтенант Мессер попытался остановить судно предупредительными выстрелами из пушки. Но «Калга», едва стрельба прекратилась, прибавил ход. Торпеда, метко выпущенная «Волком», попала, как говорят моряки, «под трубу». Судно стало тонуть, но экипаж успел сесть в шлюпки. «Волк» поспешил на перехват третьего немецкого парохода – «Бьянка».  Ее капитан не стал искушать судьбу, быстро выполнил все требования. Едва от борта отвалила последняя шлюпка, как торпеда подняла столб воды и дыма. На судне заклинило гудок, и «Бьянка» уходила под воду с протяжным воем… Подошедшие шведы подбирали людей из шлюпок. Немцы надолго задержали выход своих судов из шведских портов.  Старший лейтенант Иван Мессер успешно решил задачу по прерыванию коммуникаций противника. Так за один поход «Волк» добыл рекордный за полтора года войны тоннаж. 
Вот как описывает один лишь эпизод этого рейда лейтенант Владимир Подерни:
«…Взявши свертки карт, немецкий капитан отвалил от борта и пошел к нам. Когда он достаточно отдалился от парохода, мы, нацелившись, выпустили мину.
На поверхности воды сразу обозначилась резкая белая полоса, все растущая по направлению к пароходу.
Немцы тоже ее заметили и привстали на шлюпках, наблюдая последние минуты своего парохода.
Этот момент приближения мины к своей цели особенно волнует и даже, я бы сказал, доставляет какое-то острое наслаждение.
Что-то могучее, почти сознательное, дорогое и артистическое по своему выполнению, со страшной быстротой мчится на врага. Вот «оно» уже близко, но пароход еще идет невредимый и исправный — он еще жив, вполне здоров. В нем вертится точно пригнанная машина, идет пар по трубам, трюмы аккуратно нагружены грузом, во всем виден человеческий гений, приспособивший и подчинивший себе эти силы для преодоления стихии. Но вдруг страшный взрыв другого, еще более сильного оружия, изобретенного для борьбы между людьми,— и все кончено! Все смешалось: рвутся стальные листы, лопаются под давлением железные балки, образуется громадная пробоина, и вода, отвоевывая свои права, добивает раненого и поглощает в бездне своей гордое произведение рук человеческих.
Раздался взрыв,— поднялся столб воды и черного дыма, полетели в воздух осколки различных предметов, и пароход, сразу сев кормой, начал свою агонию.
Я видел, как в этот момент немецкий капитан, бывший на шлюпке, отвернулся и закрылся рукой. Может быть, он опасался, что в него попадут кое-какие осколки? Но нет, шлюпка была далеко от парохода; мы, моряки, понимаем, что значит видеть гибель своего корабля.
Через семь минут после взрыва котлов пароход, вставши на дыбы носом кверху, стремительно пошел ко дну. Море, сомкнувшись над местом гибели, по-прежнему приветливо рябилось, блестя на солнце.
Пора двигаться дальше,— не ровен час, еще какой-нибудь враг покажется на горизонте и откроет нас».
Разумеется, не всегда подводные авантюры проходили бескровно. Лейтенант  Александр Зернин вел подробнейшие дневники своих походов. Летом 1917 года он записал в свою тетрадь:
        «Я проснулся от того, что мне на голову вылился чайник, поставленный кем-то на штурманском столе. Вслед за ним посыпались книги, протрактор, циркуля, линейки и прочая штурманская принадлежность. Я немедленно вскочил и, чтобы удержаться на ногах, должен был ухватиться за буфетный шкап, из которого уже сыпалась плохо закрепленная посуда. Лодка с сильным уклоном на нос уходила на глубину. Обе створки двери в центральный пост распахнулись сами собой, и я увидел каскад воды, лившейся из выходного люка через боевую рубку в центральный пост. Позади меня, у противоположной двери, два пленных капитана с открытыми ртами и бледными, как полотно, лицами, смотрели перед собой.
—  Электромоторы полный вперед! — нервно кричал командир. — Неужели не готово? Скорей!
Несколько вымокших насквозь людей спрыгнуло вниз. Входную крышку, захлестнутую полною, закрыли с трудом, когда она уже была под водою. Около дизелей суетились мотористы и, едва сохраняя paвновесие, разобщали муфту, соединявшую во время зарядки дизеля с электромоторами. В этот момент странное жужжанье пронеслось вдоль всей лодки и, пройдя над погруженным носом, перешло с одного борта на другой.
—  Мимо! — воскликнуло несколько голосов.
—   Электромоторы  полный  вперед!..  — возбужденно крикнул командир, и электрики, давно сжимавшие рубильники в своих руках, замкнули их на полный ход.
Минный машинист Бирюков, стоявший у переводной муфты, сделал в этот момент последний ее поворот и хотел вынуть рычаг из гнезда. Разобщенная муфта уже завертелась на валу, и рычаг с размаху ударил Бирюкова по животу. Он упал, не успев крикнуть, но, успев все же выдернуть злополучный рычаг, который, оставшись на месте, мог бы сорвать все движение. Лодка, забрав ход, наконец, выровнялась на глубине, а через минуту над нашей головой, бурля винтами, проскочил немецкий миноносец.
— Погружайся на 100 фут, — приказал командир горизонтальным рулевым. Завыли рулевые моторы, и стрелка глубомера стала падать вниз под жадно устремленными на нее взорами столпившихся в центральном посту людей. Перейдя за назначенный предел, она медленно вернулась на указанную цифру и лодка пошла на сто футовой глубине.
Лежавшего без чувств Бирюкова перенесли на его койку и осмотрели. По признакам, не оставлявшим сомнения, фельдшер определил кровоизлияние в животе, грозившее неминуемой смертью. Некоторое время спустя, Бирюков застонал и пришел в сознание. Несчастный просил все время пить и очень хотел молока. Ему разводили в воде консервированное, стараясь создать иллюзию настоящего. Он имел силы пройти несколько раз, сгорбившись и спотыкаясь, под руку с фельдшером в гальюн, но вскоре слег и, простонав еще сутки, умер в следующую ночь.
Обернув Андреевским флагом, его оставили лежать на своей койке, затянув ее простыней. Командир не хотел воспользоваться правом опустить его в море, а решил довезти до Ревеля, чтобы предать земле со всеми почестями, подобающими герою».
     Немало героических дел совершили офицеры-подводники Черноморского флота. Подводная лодка «Тюлень» под командованием старшего лейтенанта Михаила Китицына 1 апреля 1916 года торпедировала австро-венгерский  пароход «Дубровник». В конце мая та же лодка, крейсируя у болгарских берегов, уничтожила четыре парусные шхуны противника, а одну шхуну доставила на буксире в Севастополь. За успешную разведку у берегов Варны и по совокупности всех побед Китицын, первым из русских подводников,  был награжден орденом Св. Георгия. А затем получил и Георгиевское оружие за бой с вооруженным  неприятельским пароходом «Родосто», который он сумел захватить и привести в Севастополь как трофей. Михаил Александрович Китицын признан одним из самых результативных подводников Российского Императорского флота: одержал 36 побед, потопив суда общей валовой вместимостью 8973 брутто-регистровых тонны. После революции герой-подводник выбрал Белый флот. Скончался в 1960 году в штате Флорида.
         Вслед за «Тюленем» и подводная лодка «Морж» захватила и привела в Севастопольский порт турецкий бриг «Бельгузар», направлявшийся в Константинополь. Осенью подводная лодка «Нарвал» атаковала турецкий военный пароход водоизмещением около 4 тысяч тонн и принудила его выброситься на берег. По нескольку вражеских судов было на боевом счету подлодок «Кашалот» и «Нерпа».
Вечером 27 апреля 1917 года «Морж» вышел из Севастополя в свой последний боевой поход. Его командир старший лейтенант А.Гадон задумал предерзкое дело: скрытно войти в пролив Босфор и потопить там германо-турецкий линкор «Гебен». Однако сделать это ему не удалось. Лодку засекли с береговой батареи Акчакоджа и обстреляли из орудий. Турецкие артиллеристы докладывали, что наблюдали облако дыма над рубкой русской субмарины. Но точные обстоятельства гибели «Моржа» не известны до сих пор. По одной из версий – лодка подорвалась на минном заграждении перед входом в Босфор. Море выбросило трупы нескольких подводников. Немцы похоронили их на территории дачи русского посольства в Буюк-Дере. (Автору этих строк довелось открывать в 90-е годы скромный памятник подводникам «Моржа» в Стамбуле, как раз напротив того места, где стоял в 1917 году «Гебен»).
 По другим сведениям экипаж «Моржа» принял бой с гидроаэропланами и был потоплен их бомбами. 
      Создание и боевые действия в 1915—1917 годах первого в мире подводного заградителя «Краб», построенного по проекту М. Налетова,— совершенно самобытного корабля русского военно-морского флота,— без преувеличения можно назвать эпохальным событием в истории мирового подводного кораблестроения. 
«Краб» под командованием капитана 2 ранга Льва Феншоу успешно выполнял ответственные боевые задания. Известно, что в августе 1914 года в Константинополь пришли германские корабли — линейный крейсер «Гебен» и легкий крейсер «Бреслау», которые вскоре были переданы Турции и вошли в состав ее флота. Когда только что построенный и еще небоеспособный русский линейный корабль «Императрица Мария» готовился перейти из Николаева в Севастополь, необходимо было прикрыть линкор от нападения «Гебена» с «Бреслау». Тогда-то и возникла идея преградить выход этим кораблям в Черное море, скрытно выставив у Босфора минное заграждение. Эта задача была блестяще решена «Крабом». Совместно с ранее поставленными там минными  полями кораблями Черноморского флота была создана серьезная преграда для прорыва опаснейших германо-турецких кораблей в Черное море. При первой же попытке  выхода из Босфора «Бреслау» подорвался на минах и едва не погиб. Это случилось 5 июля 1915 года. С той поры ни «Бреслау» ни «Гебен» не пытались прорваться в Черное море.
«Краб» неоднократно выполнял еще более сложные минные постановки, которые высоко оценивались командующим Черноморским флотом адмиралом А. Колчаком: «По трудности постановки, требовавшей точности путеисчисления, так как расстояние между берегом и болгарским заграждением не превышает одной мили, и при неисправности механизмов лодки считаю выполнение командиром «Краба» возложенной на него задачи, несмотря на ряд предшествующих неудач, исключительно выдающимся подвигом».
Подводные лодки русского флота, если обратиться к абсолютным цифрам потопленных кораблей и тоннажа, действовали по сравнению с германскими менее эффективно. Но ведь и задачи у них были совсем другими. А закрытые морские театры, на которые были обречены Балтийский и Черноморский флоты ни в какое сравнение не шли с океанскими. Тем не менее, когда в 1917 году представилась возможность выйти в Атлантический океан, русские подводники не сплоховали и там. Так малая – прибрежного действия – подводная лодка «Святой Георгий», построенная по российскому заказу в Италии – совершила океанское плавание. Оно было первым в истории отечественного подводного флота. И какое плавание! Дюжина моряков во главе со старшим лейтенантом Иваном Ризничем прошла на утлом подводном судне из Специи в Архангельск – через Средиземное море, Атлантику, Северный ледовитый океан, пересекая районы боевых действий германских и английских подводных лодок, рискуя навсегда исчезнуть под водой и от вражеской торпеды, и от шальной волны осеннего шторма. Иван Иванович Ризнич благополучно привел «Святой Георгий» в Архангельск. На дворе стоял уже сентябрь 1917 года. Несмотря на блестящую оценку этого похода морским министром, несмотря на правительственные награды, судьба героя оказалась трагической. В январе 1920 года капитан 2 ранга Ризнич был расстрелян в лагере ВЧК под Холмогорами вместе с сотнями других русских офицеров. 
«Превратим войну империалистическую в войну гражданскую!» Этот большевистский призыв, к несчастью, однажды претворился в жизнь.
Кровавая русская усобица надолго лишила Россию подводного флота. Почти все подводные лодки Черноморского флота, вместе с легендарным «Тюленем» ушли в Тунис, где и окончили свой путь в Бизерте. Долгие годы ржавели и балтийские «барсы» в гаванях Кронштадта и Петрограда. Большая часть их командиров оказалась за кордоном или за колючей проволокой. Как это ни горько, но нет сегодня в России ни одного памятника  героям подводникам «забытой войны»: ни Бахтину, ни Китицыну, ни Гудыме, ни Ризничу, ни Ильинскому, ни Меркушеву, ни Феншоу, ни Монастыреву…  Лишь на чужбине да и то на надгробных плитах можно прочесть имена некоторых из них… Часть командиров-первоподводников навсегда осталась в корпусах своих подводных лодок на морском дне. Время от времени дайверы находят их стальные саркофаги, нанося на карты точные координаты братских подводных могил. Так относительно недавно  были обнаружены и «Морж», и «Барс», и «Гепард»... Тем не менее, российский флот помнит имена их кораблей. Сегодня атомные подводные лодки «Акула», «Святой Георгий», «Гепард», «Барс», «Волк» носят те же самые синекрестные Андреевские флаги, под которыми отважно воевали русские подводники в Первую мировую…